Юрий Ми­ло­слав­ский

Чёрный че­ло­век, лей­те­нант белой гвар­дии, од­но­дво­рец Ов­сян­ни­ков устре­мил­ся в тёмные аллеи, по­гружённые в жёлтый туман. Ов­сян­ни­ков по­скольз­нул­ся, уда­рил­ся ко­ле­ном о ка­мень и рас­хо­хо­тал­ся крас­ным сме­хом, по­то­му что прямо из-под его носа вы­порх­ну­ла брон­зо­вая птица, а сле­дом за ней вы­ско­чил кот-во­рю­га, не успев­ший схва­тить птицу на Ва­сют­ки­ном озере.

Ов­сян­ни­ков прыг­нул в ко­ляс­ку. Зим­няя до­ро­га шла через лес. На­ча­лась ме­тель, гро­зив­шая пе­рей­ти в бурю. Бег ло­ша­дей за­мед­лил­ся. Обоз из не­сколь­ких саней оста­но­вил­ся на обо­чи­не и замер. Ему нав­стре­чу не­с­лись цы­га­ны в ки­бит­ке. До Ов­сян­ни­ко­ва до­ле­те­ло чьё-то пение. Жен­ский голос пел «Чёрную шаль». «Не пой, кра­са­ви­ца, при мне…»,  — по­ду­мал Ов­сян­ни­ков.

Ов­сян­ни­ко­ву тут же вспом­ни­лись Кав­каз и Крым, груст­ное пу­те­ше­ствие в Арз­рум, стихи, сочинённые ночью во время бес­сон­ни­цы, со­ло­вей и роза у Бах­чи­са­рай­ско­го фон­та­на и, на­ко­нец, оди­ноч­ный вы­стрел де­ли­ба­ша. Всё-таки хо­ро­шо, что тогда он за­пас­ся кин­жа­лом, иначе лежал бы где-ни­будь те­перь в яме, под об­ры­вом, в чёрной без­дне, как какой-ни­будь

уни­жен­ный и оскорблённый кав­каз­ский плен­ник, а бра­тья-раз­бой­ни­ки от­ку­да-ни­будь из Та­ма­ни под­жа­ри­ва­ли бы на огне его живой труп, по­доб­но тому как это слу­чи­лось с же­ни­хом княж­ны Зизи Спек­тор­ским. Ов­сян­ни­ков до сих пор остро пе­ре­жи­вал смерть Ивана Ильи­ча в ре­зуль­та­те не­удач­ной пе­ре­сад­ки со­ба­чье­го серд­ца и часто вспо­ми­нал про это.  — Боже мой, как спать хо­чет­ся!  — сквозь дрёму про­бор­мо­тал Ов­сян­ни­ков.

В грёзах он уно­сил­ся к морю, ему ме­ре­щил­ся сизый дым над Ма­шу­ком, белый парус, бе­гу­щий по вол­нам, и гусар в лодке, ис­тош­но рас­пе­вав­ший песни за­пад­ных сла­вян, точно мед­ведь на во­е­вод­стве. Ужо тебе! Не всё коту мас­ле­ни­ца!

Москва  — Пе­туш­ки, 19 ок­тяб­ря 1825 года.